Киев в годы Голодомора 1932-1933 годов Валентина Борисенко, для «Главреда» Метод «устной истории» чрезвычайно важен при исследовании темы Голодомора 1932-1933 годов в Украине. Ведь, выражая свое субъективное мнение, свидетели раскрывают разные аспекты этой темы.

На основе таких свидетельств о ситуации в Киеве в 1932-1933 годах – статья доктора исторических наук, профессора, заслуженного деятеля науки и техники Украины – Валентины Борисенко.

В 1929-1930 годах был взят курс на коллективизацию в сельском хозяйстве, что привело к дерзновенному уничтожению миллионов украинцев. Спланированная большевиками Кремля акция геноцида украинского крестьянства во время Голодомора 1932-1933 годов не могла не отразиться на и тяжелых бытовых условиях населения крупных городов.

Не стал исключением и Киев. Прежде всего, в 1928-1930 годах, преимущественно за счет беглецов из сельской среды, увеличилось количество его населения. В городе становилось все труднее с продовольствием и жильем. Введя карточную систему обеспечения продуктами рабочих и служащих, городская власть пристально контролировала получение продуктовых карточек, изобличала и наказывала тех, кто пытался получить двойные карточки. Были назначены специальные службы, которые следили за очередями в хлебных магазинах и тому подобное. В Киеве население было разделено на категории и группы внутри этих категорий, которые имели разную степень обеспечения по количеству и качеству продуктов.

Для восстановления картины бытовой жизни населения Киева 1932-1933 годов наиболее ценным документом является дневник заведующего отделом Ленинского райкома партии г. Киева Дмитрия Заволоки. В апреле 1932 года Дмитрий Заволока сделал запись о своем домашнем быте: «Сегодня за ужином пришлось ехать на окраину города. Сидел дома вечером и читал, захотелось есть, дома, как всегда, кроме хлеба нет ничего. Пошел покупать в ЦРК, но цены такие сумасшедшие, что пришлось ехать на окраину, чтобы купить чего-то поужинать по своему карману. Сто граммов сухой «ребрики» стоит 2 руб. 10 граммов, постной воловьей колбасы 1 руб. 30 к. Сколько же нужно нормальному мужчине, чтобы наесться. Но на одну еду по таким ценам не хватило бы содержания, а квартира, а семья, а топливо, а одежда... И это ощущают сейчас большинство рабочих, большинство работающих».

Несмотря на скромные пайки, студенческая молодежь в городе Киеве также недоедала. В дневнике Заволоки записано: «Рассказывал еще Самийло о жизни студенческой. Трудно они живут. Бедствуют здорово. Хлеба получают всего лишь 300 гр. Ну а об их общественном питании и говорить нечего. На обед одна соевая похлебка, а на завтрак, ужин каждый должен себе организовать что Бог даст. Многие стали разбегаться из институтов…».

Партийный рядовой работник, который имел все-таки больше возможностей для обеспечения своего прожиточного минимума, так описывает состояние магазинов г. Киева в первый день нового 1933 года: «Обошел не менее 8 магазинов и абсолютно нигде ничего не нашел. Везде пусто. Правда, есть повидло, коржики, конфетки, и в одном магазине встретил маринованные грибы. Пришел домой, как шакал голодный, без ничего».

Киевская творческая интеллигенция пробивались в голод всевозможными заработками. Очень явственно тяжелый период голода в Киеве передает в своих воспоминаниях известная художница Екатерина Кричевская-Росандич, дочка известного художника Василия Кричевского. О голоде в Киеве она вспоминает: «Мне было шесть лет, когда начался голод. Еды все уменьшалось... Когда отец шел на работу, он должен был пройти по пустырю мимо Лукьяновской тюрьмы, и только потом садился в трамвай №34 и доезжал до кинофабрики. Как-то, когда он возвращался с работы домой, на этом пустыре увидел группу людей вокруг лежавшей лошади. Она пала, но была еще теплая. Люди отрезали куски мяса. У отца не было ножа, но какая-то добрая душа одолжила ему, и отец отрезал 3-4 килограмма мяса и одну почку. Крестьяне приходили в Киев в поисках еды и умирали на улицах. Обращать на них внимание было опасно. Отец говорил, что специальные грузовики забирали умерших... Моя мама получила заказ делать плакаты для Красной Армии. Платили ей деньгами, но главное - давали обед. Мама брала обед домой, и вся наша семья, пять человек, ели одну эту порцию».

Семьи рабочих также недоедали, но кто работал и получал карточки на питание, имели шанс спастись от голодной смерти. Но свидетели тех трагических событий вспоминают, что в г. Киеве было много голодных, особенно тех, кто не получал карточек. Монятовская Мария Викторовна, 1917 г. р. вспоминает: «В 1933 г. отец работал на мельнице крупчатником, перерабатывал зерно. Мама не работала. Отец устроил меня работать на мельницу № 1 в лабораторию. С тех пор я и работала почти всю жизнь на мельницах. Там была столовая, где кормили рабочих. Но таких мест было немного. Только мельница кормила своих работников. Других продуктов, кроме муки, в городе не было. Многие люди стояли у магазинов в очереди. Многие приезжали из сел. Хлеба давали по 200-600 граммов. В зависимости от того, кто покупал: детям – по 200 граммов, взрослым – по 300 граммов, рабочим – по 400 граммов. По 600 граммов немногие получали. Многие приезжали из сел, они стояли в очереди в магазин, и как только съедали этих 200 граммов хлеба, сразу же падали. Приезжала машина и увозила их на площадку, где раньше была Воскресенская церковь (в Воскресенском переулке). Церковь к тому времени уже разрушили, только площадка осталась. Машины ездили непрерывно, забирали мертвых и увозили куда-то, я уж не знаю куда, или на кладбище, или в морг».

В те тяжелые годы в Киеве было много крестьян, которым удалось бежать из сел в город. Им нелегко было устроиться на работу, но кое-кому везло, и они работали на тяжелых работах, получали карточки. Свидетельствует Мегедь Николай Алексеевич, который родился в с. Марьяновка Киевской области в семье хлеборобов: «Отца моего стала преследовать власть, он сбежал в Киев, где и устроился автомехаником в гараже. В январе 1930 года мой отец перевез всю семью из села в Киев, а именно в Святошин. Нам повезло, что отец работал в гараже и нам выдали карточки, каждую можно было обменять граммов на 400 хлеба. Все дети, кроме младшего брата, ходили в школу № 72. В школе нам давали бесплатный завтрак». Это, можно сказать, было единственное проявление помощи государства во время голода.

Ученые, учителя, студенты, ученики гимназий записывают все новые материалы, касающиеся города Киева и пригородной зоны. Голодомор не обошел и город, хоть люди тут выживали за счет продовольственных карточек. В частности, жительница г. Киева Тереня Валентина Никифоровна, 1921 г.р., рассказывает: «В период Голодомора проживала в г. Киеве по улице Довнар –Запольского. Хорошо помню, как ездила в школу № 61 на трамвае №4, проходящем от Артема к ул. Мельникова. Помню, как мимо проезжали повозки с мертвецами. Умерших людей собирали на улицах и хоронили в общей могиле на Лукьяновском кладбище. Была свидетелем того, как, стоя в очереди за хлебом (200 гр), падали и умирали люди».

Собирающая воспоминания О. Гавриш записала такую исповедь жительницы села Выгуривщина – Троещина Терещенко Варвары: «Работали мы в колхозе тяжко, но очень бедствовали. Сын от голода ослаб. Видели, что скоро умрет. Тогда нашли в Киеве нашего односельчанина, который работал врачом, и упросили его положить сына в больницу. Там ведь детей хоть как-то кормили. Когда приходила его навещать, он доставал из-под подушки тоненький кусочек хлеба и отдавал мне, чтобы мы с отцом съели. Мы выжили, а его спасти так и не удалось. Весь век перед глазами у меня тот кусочек хлеба, которым ребенок спасал нас».

Работник государственной администрации Голосеевского районного совета в г. Киеве Татьяна Чернова записала свидетельство о голоде в г. Киеве Ямковой Евгении Ивановны 1919 г. р., рассказавшей, что родилась она на улице Федорова (раньше Полицейская) в двухэтажном доме, который уже давно снесли. «После 7-ми классов пошла я работать на стадион «Динамо». Это был стадион Косиора. Пошла туда потому, что там давали 2 кг хлеба и еду, деньги не платили. Косиора видела вот как вас. Работали там и молодые, и старые. За работу давали хлеб и суп. Похлебаю немного супа, а остальное несу домой, потому что семья. Брала с собой кастрюльку, выливала все понемножку. Потом пошла на стройку на Черепанову гору. Мать получала хлеба 100 граммов на ребенка и 250 граммов на мужа по карточкам. Я в столовых помогала: мыла полы, помогала рыбу чистить, котлы мыла. От остатков каши котел отскребешь, соберешь в коробку. Все очистки в столовых были мои. Отнесу домой, мама перекипятит – то-то было счастье. Вырос там вот такой котяра. Дома лежат дети маленькие (брат и сестра), папа. Я взяла этого кота и задушила. До сегодняшнего дня он перед глазами. Ободрала шкуру, сварила и всех накормила. Прошел за кролика… Дома было в запасе сукно, шерсть. Пошли мы с мамой на базар менять, а базар – «керосинка» назывался, на Чоколовке. За сукно на пальто едва выпросили 2 стакана пшена. В 33-м мама в Торгсине выменяла на сережки, цепочку с образком продукты. Если люди из сел приходили, просили на улице. Стоит, упал - и нету. Детей оставляли на улице, они просили еду. Многие из них умирали. Их подбирали и везли в братскую могилу».

Эти воспоминания очевидцев подтверждены и архивными материалами. В докладной записке руководителя группы социального быта г. Киева значится: «В последнее время по г. Киеву увеличилось число беспризорных детей (подкидышей), особенно в возрасте от 1 до 4 лет. Начиная с января м-ца 1932 года, эта цифра все время ежемесячно увеличивается. В системе Киевского Охматдета во время нашего обследования выявлены недопустимые факты небрежного отношения к детям (грязь, скопление в большом количестве умерших детей). Кроме детей охматдетовского возраста (дошкольники. – В.Б.) наблюдаются также беспризорные нарпросовского возраста (школьного. – В.Б.), которые в подавляющем большинстве из районов и области. Приток таких детей все увеличивается: май – 502, июнь – 1454, июль – 862. Содержание таких детей также не предусмотрено бюджетом Нарпроса и состояние обеспечения этих детей не лучше, чем детей возраста Охматдета».

Осенью 1932 года, когда поток беспризорных детей увеличился, власть, хоть и не заботилась об этих крестьянских детях, но испытывала определенное «неудобство» от всевозрастающего количества обездоленных. И особенно боялась, чтобы умершая детвора не повредила имиджу советской власти. Вот еще пример постановления от 3 сентября 1932 года: «В деле обеспечения беспризорных детей в системе Охматдета». Шестой пункт постановления констатирует: «Состояние помещений детских карантинов как на Кирилловской ул., так и в Институте Охматдет недопустимо антисанитарный. Мухи, грязь и тому подобное. В мертвецкой Института Охматдет наблюдается недопустимое явление: администрация этого Института издала распоряжение не хоронить умерших детей по одному, а накапливать их в большом количестве, чтобы хоронить вместе. Это создает ужасное впечатление и дает почву для всевозможных антисоветских высказываний». В этом же постановлении идет речь о необходимости увеличения помещений для беспризорных детей в пригородной полосе Киева. Их нужно было найти в Святошине, Буче, Ирпене. Очевидно, Киев не мог справиться с огромным количеством голодных бедолаг, которые искали спасения и не находили его.

То есть мероприятия власти в крупном, хоть и не столичном на то время городе, были больше направлены на сохранение советской идеологии, чем на защиту голодающих крестьян. Они гибли на улицах города, их свозили на кладбища и там засыпали землей в общих ямах. Киев знал и видел, как умирали украинские дети.