Хор и памятники
В конце 1970-х годов в хоре пели два моих хороших друга, и кроме наших встреч, как теперь говорят, в неформальной обстановке, я ходил на выступления хора. И слушал, слушал…
У «Дніпра» была традиция петь под открытым небом, у памятника Тарасу Шевченко в парке его имени, в знаковый для каждого украинца день 9 марта. Итак, хор приходил утром к Кобзарю, задумчиво стоящему напротив красного корпуса университета, и… звучали песни. А что именно он пел – стоит вспомнить. Власть разрешала исполнять исключительно две песни: «Заповіт» (слова Т.Г.Шевченко, музыка народная) и «Широка страна моя родная» (или иначе – «Песня о родине», созданная для кинофильма «Цирк»; слова Василия Лебедева-Кумача, музыка Исаака Дунаевского). Первым исполняли «Заповіт», а уж потом – веселенькую «Страну».
Кстати, есть такой литературный анекдот о создании этой образцовой сталинской песни. Лебедев-Кумач мучался над текстом, не в состоянии создать что-то новое о «родине». И вот однажды, попивая водку с желчным и остроумным Юрием Олешей, Василий пожаловался на тяжкую долю поэта-песенника. Олеша опрокинул очередную стопку и иронично посоветовал: «Пиши о чем-нибудь простом и понятном. О том, какая широкая у нас страна, как много в ней лесов, полей и рек...». И тут Лебедева-Кумача осенило…
9 марта вокруг парка Шевченко в Киеве и в нем самом наблюдалось, с одной стороны, необычное оживление, а с другой, как ни странно это звучит после сказанного, удивительное отсутствие людей. Автомобили ГАИ и сами сотрудники этой службы, прибыльной для каждого человека в форме, появлялись в повышенном количестве на бульваре Шевченко, на улице Владимирской, возле университета, на улице Терещенковской (тогда она называлась именем Репина). То есть Шевченковский парк был окружен непривычным количеством людей с полосатыми жезлами. Не менее интересные персонажи случались и в самом заснеженном в те дни парке. Скромные, неприметные мужчины прогуливались по двое по безлюдным аллеям (почему-то в тот день в парке никто не гулял). Мужчины в штатском, но с военной выправкой обычно держали в руках небольшие зонтики или же книги. Да, такие довольно толстые книжицы в темных переплетах.
И вот в назначенное время к памятнику Кобзарю приходила кучка слушателей. Появлялся и хор «Дніпро». Певцы становились слева от Шевченко, а зрители-слушатели – справа. Дирижер взмахивал руками. Хор пел две песни. Ребята в гражданском пристально всматривались в лица пришедших к памятнику, – с цветами или же без них, всматривались, кто и как слушает хор, подпевает ему. И кто после исполнения «Заповіта» демонстративно надевает снятую было шляпу, и при первых же словах «Родины» уходит из парка.
Но однажды что-то изменилось. Как будто в воздухе запахло желанной оттепелью. После пения у подножия памятника хор вернулся к красному корпусу, но не вошел в него, а вдруг остановился, как по команде, на ступеньках и стал петь народные песни. Первую, вторую, третью. Вдохновенно, прекрасно, светлыми хорошими голосами. Дирижер в смятении ходил перед студентами, входил в здание университета, снова выходил и уже просил не петь здесь, просто так, без разрешений и санкций.
Потихоньку перед лестницей, перед хором стали собираться прохожие. Кто-то стоял и слушал, улыбаясь, кто-то пугливо уходил, постояв минуту-другую. Оглянувшись, я наконец увидел вблизи тех, кого искал взглядом: двое мужчин в неприметной одежде и с такими же ничем не отличающимися лицами пристально всматривались в неожиданное действо на фоне красного здания.
В конечном итоге «Дніпро» вошел в университетский корпус. Мужчины исчезли. Тогда ничего плохого с певцами не произошло, насколько мне известно.
…Теперь я прохожу мимо увековеченного Кобзаря и вспоминаю те мартовские дни 1970-х и начала 1980-х годов.
Вспоминаю и рассказ известного скульптора Ивана Макогона о том, как использовали гранит с постамента, с подножия монумента гонителю Тараса Шевченко, Николаю І, стоявшему как раз на месте современного памятника Кобзарю. «Конфискованный» новой властью гранит как будто ждал своего часа, чтобы из него молодой скульптор Иван Макогон создал надгробный памятник Михаилу Грушевскому.
Иван Васильевич рассказывал мне, как он, еще совсем молодой художник, взялся сделать надгробие выдающемуся украинскому историку и политическому деятелю. Скульпторы уже побаивались участвовать в чествовании памяти бывшего председателя Центральной Рады, а с конца 1920-х годов – опального «советского ученого». Подозрительная смерть академика Грушевского в 1934 году во время операции (он лечился в Кисловодске) о многом говорила художникам.
Иван Васильевич Макогон искренне признавался: кроме всего прочего, он хотел еще и немного заработать. Ведь думал, что семья академика весьма небедная. Но, придя впервые домой, осмотрев дом вдовы Михаила Сергеевича – Марии Сильвестровны и их дочери Екатерины, молодой скульптор увидел, в какой бедности живет семья Грушевских. Но надо отдать должное юноше: от замысла он не отказался. Внимательно изучал фотографии историка, всматривался в лицо Екатерины, очень похожей на отца.
В конце концов, какой-никакой гонорар за работу Ивану Макогону заплатило государство. А гранит на памятник дали именно тот, с постамента, стоя на котором грозно смотрел на университет Николай ІІ. Так возник известный и на долгое время единственный памятный знак в честь великого украинца.
Сплетение судеб и судьбы памятников, пересечение воспоминаний и мыслей в моем городе, городе, который помнит Тараса Шевченко и Лесю Украинку, Ивана Франко и Николая Зерова, Владимира Великого и Петра Могилу, который помнит сотни выдающихся украинцев, город, где родились Казимир Малевич и Серж Лифарь… Помнят Киев и некоторые из нас.
